А в воскресенье вечером я свиделся с ним еще раз. Часов около девяти слуга провел его ко мне в комнату. Вид у него был встревоженный и явно нездоровый. Пожимая ему руку, я ощутил, какая она сухая и горячая.

- Не найдется ли у вас, Аткинсон, - сказал он, - сока лайма с водой? Меня мучит зверская жажда, и чем больше я пью, тем больше она разгорается.

Я позвонил я велел принести графин и стаканы.

- Вы весь горите, - сказал я. - И выглядите неважно.

- Да, я что-то совсем расклеился. Спина побаливает - походке, легкий приступ ревматизма - и не чувствую вкуса пищи. В этом ужасном Лондоне совершенно нечем дышать. Я не привык вдыхать воздух, пропущенный через четыре миллиона легких, которые втягивают его всюду вокруг тебя. - Он выразительно помахал руками у себя перед лицом, как человек, который и впрямь задыхается.

- Ничего, морской воздух быстро вас вылечит.

- Да, тут я с вами согласен. Это то, что мне требуется. Другого врача мне не надо. Если я не буду завтра в море, я всерьез разболеюсь. Уж это точно. - Он выпил стакан сока лайма и потер костяшками пальцев себе поясницу.

- Кажется, полегче становится, - проговорил он, глядя на меня затуманенными глазами. - Так вот, Аткинсон, мне нужна ваша помощь, так как я оказался в довольно затруднительном положении.

- А в чем дело?

- Вот в чем. Заболела мать моей жены и вызвала ее к себе телеграммой. Отправиться вместе с ней я никак не мог: сами знаете, сколько у меня тут было дел. Так что ей пришлось поехать одной. А сегодня я получаю еще одну телеграмму, в которой говорится, что завтра она приехать не сможет, но сядет на корабль в среду в Фалмуте. Ведь мы, как вы знаете, зайдем в этот порт, хотя, Аткинсон, по-моему, это жестоко: требовать от человека, чтобы он верил в чудо, и обрекать его на вечные муки, если он на это неспособен. Подумайте только, на вечные муки, не больше и не меньше. - Он наклонился вперед и порывисто задышал, как человек, готовый разрыдаться.