Кроме того, на шоссе было полно солдат-одиночек и небольших групп людей непонятной принадлежности — не то военных, не то гражданских, еще не мобилизованных, но приписанных, которые спешили догнать свои части. Эти последние были, как и солдаты, вооружены винтовками. Все они, собственно говоря, блуждали. Отстали от своих подразделений и теперь не знали, куда идти и что делать. Не было никого, кто бы мог дать им какое-то указание. Они чувствовали, что являются лишь обузой для этого странного командования, которое не нуждалось в солдате, рвущемся в бой. Сколько же боли и горечи выражали их взгляды, сколько немого укора чувствовалось в них! Никогда не поймет этого тот, кто не видел тогда, как голодные и измученные, шли и шли они вперед, только бы пробиться к своим, влиться в свои части, шли с одним лишь желанием — лишь бы кто-нибудь повел их на врага.

К трем часам дня мы приехали в Лодзь, где я разыскал штаб армии генерала Руммеля, разместившийся в нескольких километрах от города (в Радогощи), в каком-то дворце посреди большого старинного парка. Здесь царили тишина и спокойствие. Никакой охраны и в помине не было. Подобную преступную беспечность наших штабов и командующих можно было наблюдать на протяжении всей кампании. Какой-нибудь небольшой вражеский патруль или диверсионный отряд местных немцев мог, как котят, повытаскивать наших командиров из постелей, попросту ликвидировать их, захватить оперативные планы и приказы, и никто этому не воспрепятствовал бы, а может быть, даже никто об этом и не узнал бы.

Штаб армии Руммеля занимал весь обширный дворец. Здесь были расквартированы офицеры и обслуживающий персонал. Здесь же находились столовая и солдатские лавочки, а перед зданием в парке стояло много различных грузовых и легковых автомобилей, санитарных машин, мотоциклов и т. д.

В штабе очень трудно было сориентироваться, узнать, где что помещается и как кого найти. Можно было сколько угодно ходить по лабиринту залов, не рискуя быть кем-либо задержанным.