Вылазка в направлении Минська-Мазовецки полностью провалилась

Мы вынуждены были отступать на Люблин. Хаос на дорогах царил невероятный. Наступившая ночь еще больше затрудняла какое бы то ни было передвижение. Колонны походили на сплетенные тела огромных ужей, конвульсивно вздрагивающих в безуспешных попытках сдвинуться в какую-либо сторону. Транспортные средства забили не только шоссе, но и обочины. Путь отступления был отмечен опрокинутыми машинами, перевернутыми телегами, изломанными колесами. Колонны шли в разных направлениях, и никто не знал, куда и зачем. Часто было неизвестно, где конец одной, а где начало другой. Командиров нигде не было видно, компактных войсковых частей — тоже. Только обозы и обозы, машины и повозки всевозможных видов и назначения. Бесконечный поток, которому, казалось, нет конца. О какой-либо организованности движения не могло быть и речи. Приказы по-прежнему не приходили.

В такой обстановке я потерял остатки группы и с трудом, часто сворачивая в поле, добрался наконец до Гарволина, который превратился в сплошное море огня. В свете пожаров, особенно ярких на фоне темной ночи, виднелись сотни двигающихся мужчин, женщин, стариков, детей, телеги, лошади, коровы, овцы. Все это пыталось пробиваться в различных направлениях, поднимало невообразимый шум и гам. Выли и лаяли собаки, мычали коровы, блеяли овцы, ржали лошади, кричали и метались обезумевшие люди с красными от огня лицами.

О проезде через Гарволин не могло быть и речи. Пришлось отъехать на несколько километров от города и остановиться прямо в поле на стерне, невдалеке от шоссе. Нужно было переждать, пока этот поток людей и транспортных средств удалится в одну или в другую сторону. Так я дождался рассвета. Утром на шоссе стало немного свободнее, а главное, улучшилась видимость. В воздух все еще поднимались клубы дыма, стоял запах гари, но пожар уже утих, поглотив все, что было подвластно огню.