— Может, отдельные и были, но на нашем направлении не было.

— Кроме подрыва дотов, что еще из финской войны запомнилось?

— Финские снайперы работали прекрасно. Но свои командирские знаки различия мы не снимали, потому что уже были полушубки, маскхалаты. Боец в валенках, шапке-ушанке, и командир, и генерал так же одеты. Я сам видел, как они работают. Финн сидит на сосне, а я под этой сосной лежу. Но он не знал, что я командир, а не красноармеец. Конечно, ему интереснее командира взвода, роты, батальона, полка вывести из строя, оставить без управления.

— Как с ними боролись?

— Как боролись? Приходилось так делать. Если сосна 20 сантиметров в диаметре, толовая шашка должна быть 400 граммов — чирик, сосна полетела, и «кукушка» тоже.

— Разве он подпустит, чтобы шашку подложили? Заметит, подстрелит?

— У нас каждый боец имел не только противогаз, но и толовую шашку, бикфордов шнур, детонатор. Финн сидит, не видит, что я внизу делаю. Я пристраиваю шашку, отполз на три метра — меня уже не достанешь в глубоком снегу. Подрыв — и сосна эта полетела, и «кукушка» погибла. В плен их не брали, бесполезно. Финн — это особый боец был, особая нация. Если немцы в плен сдавались, то финн дрался до последнего. Уже когда мы разгромили линию Маннергейма, они выскакивали, бежали, отстреливались, но не сдавались.

Очень мало пленных мы взяли. Нас командир дивизии информировал: все пленные в один голос говорили, что получили приказ в плен не сдаваться. Такая была пропаганда: если я, финн, попаду в плен, то семью всю завтра расстреляют. Немцы это у финнов именно переняли — если немецкому командованию стало известно, что немец попал в плен, семья тоже уничтожалась.

У нас до войны в Красном Луче был инженер-немец, потому что шахтное оборудование нам Германия поставляла.