В ходе войны и количество рот уменьшилось, и понтоны потеряли. Батальон стал трехротным, в каждой роте имелось по 120–130 человек, в ходе боев состав уменьшался до 60–70 человек. Потери есть потери, вне всякого сомнения, но саперы были опытные и с задачами, которые стояли перед дивизией, справлялись полностью. Я ни разу не пользовался помощью армейских саперов, хотя некоторые дивизии ими усиливали.

Когда начинались осенние темные вечера, мы перед наступлением начинали снимать мины не в два часа ночи, а в 10–12 часов вечера, чтобы к утру дать 2–3 прохода для дивизии. Немцы обычно знают, что мы мины перед рассветом будем снимать, а мы их еще вечером сняли. На рассвете полки пойдут в наступление, а в минных полях для них уже проходы есть. Я ставил там саперов, которые показывали место прохода, проходы обозначались ветками, ставили фанерные таблички, стрелочки с надписью «Проход». Мы же не можем все минное поле снять, у нас для этого людей не хватило бы, да и не входило это в наши задачи.

— Как в 1942 году обеспечивали форсирование дивизией рек?

— Помню, была поставлена задача одновременно село Веселая Гора взять, севернее Луганска, и большой рубеж построить. Я собрал пустые металлические бочки, заделал их деревянными чопами и через Северский Донец протянул мост на проволоке. Попробовали — танк проходит, и обозы с грузами проходят. Северский Донец шириной метров 150 был в месте форсирования, а бочки надо ставить через 5–7 метров друг от друга. Работа была адская, тем не менее справились.

— Как вы сейчас считаете, тогда пригодился бы собственный понтонный парк?

— Конечно. Понтон — это не просто лодка, он складывается и на машине перевозится. В него 50 человек садилось, я моментально полк переправить бы мог! Но не было, и ни штаб армии, ни штаб фронта не могли нам дать переправочных средств. Каждый раз командир дивизии как совещание проводит: