С другой стороны, все эти раздумья и сомнения заходили не так далеко, чтобы Канарис был принципиально против любого применения саботажа. В этом отношении, как и вообще во всей своей деятельности на посту начальника разведки, он руководствовался главной мыслью — что его обязанностью до тех пор, пока он занимает этот пост, является использование всех возможностей военной тайной разведки, которые служили бы руководству вооруженными силами своей страны при одном условии, а именно: только то могло рассчитывать на его одобрение и поддержку, что соответствовало общепринятым и признанным в вооруженных силах цивилизованных держав правилам ведения войны. Если приказы Гитлера или военных, действовавших по его указаниям, противоречили этой предпосылке, то они не выполнялись разведкой. В зависимости от ситуации и положения дел это каждый раз происходило разными способами: либо рассмотрение приказа сверху сначала затягивалось в надежде, что он будет отодвинут на задний план из—за других событий и о нем постепенно забудут; либо против него высказывались возражения, в надежде, что приказ будет отменен; либо создавали видимость напряженной деятельности, в действительности не предпринимая по делу ничего. Подобных случаев были десятки, если не сотни, и тому можно привести немало примеров. В этом, и именно только в этом — в нарушении преступных приказов, выполнение которых покрыло бы немецкий вермахт вечным позором, — и заключается саботаж германского способа ведения войны; при определенных условиях это был саботаж саботажа, в котором обвиняют Канариса многие представители офицерского корпуса, все еще не понявшие, что они не в последнюю очередь обязаны мертвому Канарису тем, что руководство вермахта, генералитет и адмиралитет, и генеральный штаб в целом не были объявлены преступными организациями.