Одна за другой свечив скорлупках гасли - завивались волосяной тонкости дымки. Съедала мужика и девочкутемнота по лоскуту.

  Последняя скорлупка посредитаза с огнем тосковала.

  Выкатилась из-под фитилявосковая капля.

  Малолетка слова не сказала- но Гриша расслышал исподволь:

  - Сейчас погаснет. Останусьодна. Навсегда.

  Как проснулся Китоврас,в костровой жар кинуло, а руки заледенели. И теми ледяными руками снял с себя ГригорийСтепанов Фролов соловецкий крест, с которым с детства не расставался, и на шею девочкенадел.

  Стало темно.

  На рассвете по улицамшел Гриша Китоврас, редким знакомым кланялся, нес на руках спящую девочку, завернутуюв кафтан, только нос востренький видать.

  Вернулся в бараки. Артельныепосмотрели и посторонились, с вопросами не приступали.

  Китоврас сел в углу,ношу с колен не спускал. Девочка во сне рот приоткрыла, улыбалась, молочные зубыподряд, как горошинки в стручке. Быстро, быстро глаза под веками ходили - смотреладесятый сон.

  В тот же день артелимортусов распустили, особо отличившихся наградили за страшную службу, слово с деломне разошлось - наделили землей.

  Когда делянки раздавали,Гриша Китоврас себе место на отшибе взял, в Нововаганьковском переулке, что межСредней и Нижней Пресней пролегал. Место сухое, на высоком холме, на восточном излетеТрех Гор, и церковь рядом - Иоанна Предтечи, и мелочные лавки, и склады и речкаПресня под горой. Воду брать, белье полоскать в быстринах, все можно.

  Тут и землю под застройкуколышками отметили, хватит и на избу и на огород.

  С Нововаганьковскогодалеко и ясно видно Пресню - и большую реку Москву и три малых притока - Пресню,Студенец и Черную грязь, и водяные мельницы и рощи и сады, и россыпи домов. И самВаганьковский погост. Все места Китоврасу знакомые. Ну значит так тому и стать,где посеял, там и врасту.