Столица спохватилась,отсекла Москву бесноватым ломтем от Петербурга насмерть. Протянули Брюсову цепьпо Твери, Вышнему Волочку и Бронницам - встали войсковые команды с факелами.

  Приезжих пропускали смытарствами, письма переписывали, бочками лили в колеи уксус, окуривали экипажии одежду полынью и можжевельником. Оттуда не выпускали никого.

  Ничего, все обходились,помолясь, просачивались, как Бог пошлет - по балочкам, по лощинкам, по полосам посевнойземли. Сотни тропок, сосновых просек, крутых оврагов прочесывали одуревшие всадникив черных колпаках и клеевых накидках поверх офицерских кафтанов. Золотыми шарамимеж конских ушей чудились беглым чумные фонари. Москва осталась без закона.

  Гарнизоны не покинулитолько истинные солдаты и офицеры, которые помнили присягу и цену армейской чести.То же происходило и с полицией - где требовалось десять человек для дозора, теперьс трудом можно было увидеть одного караульного. Ночное кабачество вышло на площадис ножами. Выучили волчьи речи.

  Потому что - можно.

  Трудный сентябрь выдался,со всех дворов носили трупы, а тут еще и сухая жара и отчаяние и великое бесхлебье.

  Чумные костры перемежалисьпожарами. Достаточно было одного уголька из печи в избе, где лежали мертвые илибольные - и выгорали целыми улицами, тушить было некому.

  Ранняя осень принеслас востока пустые сероглазые сны. Домоседство стало невыносимо. Обыватели ни свет,ни заря, таскались друг к другу в гости. Собеседники делились сновидениями. ВсяМосква смотрела сны, слышала голоса, видела знамения.

  Священник церкви всехСвятых на Кулишках с амвона рассказал старухам, что фабричному - все на Москве отфабричных - явилась Богородица, Проста-Свята девка.

  Будто бы выглянул онв окно, а она стояла, Честнейшая Херувим, топталась босыми стопами у забора - иснег - наяву снега не было, а во сне - был, снег на ее седые волосы сыпался.

  Девка - а космы седые...Бесприютная.