голосила таганским горлом, и вдруг успокоилась, съежилась, точно круглый уголечек-таблеткав кадильнице Иверской часовни - весь жар внутри. До полуночи в Иверской на вечномстоянии стояла черница, мучила сухими пальцами мужские афонские четки. Девочка вкосынке черной в белый горох - концы назад завязаны в узел, смотрела ей в затылок,молчала. Через два вечера черница вышла прочь, побрела, сгинула, рыжая, тощая, взеленом платье с желтыми ячменными колосками по подолу.

  Кончилось вечное стояние.Ничего не стало.

  Под черненым окладоммечем по щеке сеченной Богородицы треснуло от пустого жара синее грузинское стеклозаглавной лампады. Близ иконы гроздями висели перстеньки и непарные серьги, коралловыеветочки, янтари прусские в оправе, приношения во здравие. Кто хотел - подходил ибрал, как малину дерут, сыпал в потайные карманы, относил барыгам. Барыги продаваливтридорога краденое в золотых рядах. Снимали с мертвых одежду, не гнушались затрапезием.Стирали в хвойном отваре, чтобы отбить запах. Село Пушкино вымерло подчистую откупленного на московском торжке кокошника. Город Козелец погибал от кафтана, в которомвернулся к женке беглый мастеровой. Люди бежали сотнями.

  Зашевелились на трактахмуравьиные дороги.

  Удрал в Марфино главнокомандующийграф Салтыков, обер-полицмейстер Юшков тоже бросил пост и бежал в мещанском платьев деревню, бежали и другие градоначальники - с семьями, прислугой и родственниками,бежали купцы, дьяки, полицейские, солдаты, писаря, холуи, господа. Кто верхом, ктов карете, кто в сенных телегах. Пешие беженцы тащили на загорбках мешки с пожиткамии малолетних детей. Мальчики на летних волочках-саночках играли в палочки. Трупы,скорчившись, ночевали на обочинах. По Владимирской дороге в осинничках ходили бабы-ягодницыс лукошками и прутиками, ворошили одежду на телах, срезали пуговицы, искали бусыи перстни, денежку найдут - и тут же на зубок.