"Крепостное право, - как справедливо замечает Н. Багров в своем исследовании "Правовые и социальные источники русской смуты" (Ревель 1931 г.), - несмотря на короткий срок своего существования, оказалось по своим историческим результатам неоспоримо более вредным для русского народа, чем татарское иго.
Оно содействовало разложению духовных сил страны, развитию в народе пассивных черт характера, неудовлетворенности, восприимчивости к бунту, отсутствию правильного развития воли, слепому подчинению вожакам, обещающим землю и свободу, даже если эти обещания потеряли всякий смысл".
Конечно, крепостное право в России, даже в самую сильную пору развития его было все же мягче, чем в странах Европы, чем в соседней Польше, чем в Прибалтике. Но благодаря сильно развитому у русского человека чувству социальной справедливости, оно воспринималось русским крестьянином острее, болезненнее, чем европейскими крестьянами, несмотря на то, что с ним помещики обращались мягче, чем европейские помещики с своими крепостными.
Крепостное право в после-петровской России было неизмеримо суровее, чем крепостная зависимость в Московской Руси; но дореволюционные историки и писатели, преследуя политические цели, изображали правовое и политическое положение крепостного крестьянства всегда в нарочито мрачных красках. Во-первых, всегда замалчивается, что 45 процентов крестьянства никогда не знали крепостного права. Затем, - как правильно замечает С. Г. Пушкарев в своей работе "Россия в XIX веке", изданной Чеховским издательством,