Четыре пары глаз несколько раз расширились, с тоской провожая доллары в конверт, а конверт — в карман. Но меня, кажется, поняли. Посыпалась оживленная, отрывистая китайская речь, и через полминуты выяснения отношений один из стражников побежал в бывший приемный покой.

— Ав-ав? — переспросил мой новый кореш, кивая и улыбаясь, как его единокровный фарфоровый болванчик, некогда стоявший у моей мамы.

— Кто-нибудь, кто знает по-русски, у вас тут есть? — точно глухому прокричал я, раздробив свой вопрос на гласные и согласные в отдельности.

— Рус-ки?.. Ест! Ест!.. Бу-дит!.. Си-сяс бу-дит!

Я посмотрел на часы. Где-то били куранты.

Из притона в ненастную сентябрьскую полночь вышли трое и степенным шагом, под стать кремлевскому караулу, двинулись навстречу моей судьбе.

Самый высокий — во френче, ростом достигавший моего подбородка — протянул мне руку, и я было подумал, что уйду из этого роддома, унося на руках маленького Борю, если бы не его непроницаемое, словно навсегда застывшее лицо в шрамах.

— Гасыс?.. Кока-инь?.. Геро-инь? — спросил он по-русски.

— Собака.

— Кто? Я?

— Да нет, нет, что вы? Мне нужна моя собака. Ее сегодня увезли с улицы Первомайской ваши товарищи.

И хотя я говорил вяло, безнадежно, он, прожив в России, должно быть, дольше других из этой общины, меня понял.

— Васа собака мозет быть наса товариса, — по-прежнему сдержанно кивнул он. — Но это бу-дит сто-ить день-га.

Я не пожалел бы денег и на то, чтобы узнать, что он задумал и что у него на душе. Луна на мгновение выглянула из-за быстро пробегавших туч, в этом промельке я хотел успеть что-либо понять по его глазам — глаз не было; по его лицу — лица не было, точнее, это было неподвижное лицо мертвеца.