Или убийцы.

— Если я найду свою собаку, я вам заплачу, — твердо пообещал я. Он перевел соплеменникам содержание нашего разговора — это я понял по тому, как заулыбались, закивали они, зацокали языками и почти синхронно развели руками, выражая сожаление по поводу случившегося. Завершив ритуал, все снова замолчали и снова уставились на меня.

— Я могу посмотреть ваших собак? — растерянно спросил я у непроницаемого.

— Это не здесь, — ответил он, подумав. — Но вас могут подвезти.

Стало ясно, как в избе-читальне при лампочке Ильича, что придется платить аванс, подтверждая свою кредитоспособность. Я снова полез в карман, невольно подумав, что если они живут здесь легально, без документов, то куда они девают трупы тех, кто умирает?

С вымученной усмешкой превосходства, достав конверт из кармана, «куклу» — из конверта, сотню — из-под аптекарской резинки (так, чтобы они могли разглядеть, что под ней — вторая, и подумать, что под второй — еще пачка таких же), я протянул ее непроницаемому. Он посветил на купюру фонариком-ручкой, вначале на Франклина, затем — на здание Дворца независимости, кивком отметил подлинность купюры и спрятал ее в нагрудный карман френча.

— Васа есть масина, наса люди повезут, — простер руку в сторону «ягуара».

— Мне бы хотелось быть уверенным, что они меня довезут туда, куда надо, а не до ближайшей лесопосадки, — подумал я вслух, не стараясь быть услышанным.

— Если бы наса хотела у-бить, ехать была не на-да, наса убить здесь, — четко ответил он.

— Это далеко?

— Наса люди довезут.

В его словах был резон. Но если бы его и не было, ради спасения кавалера Бори стоило рискнуть. Я протянул ему руку, он задержал ее в своей:

— Один вопрос. Васа — милисия?

— Нет.

— Тогда как нас насол?

— Случайно, — ответил я односложно.

Не объяснять же ему было, что морозным утром двадцать девятого декабря одна тысяча девятьсот шестьдесят третьего года я родился в этом доме.