- А что, Кешка, - обратился Федор к казаку-кормщику, плывшему на первом плоту, - давно, что ль, эти вятские тут населились?
- Чего-то я не помню, который год они пришли, - глухо отозвался Кешка, низкорослый казак в ичигах и грязной ситцевой рубахе. Бледно-желтое лицо его было безбородым, как у скопца, и скуластым, как у монгола. Ему было под пятьдесят, но он выглядел гораздо моложе. Только мешки под шустрыми темными глазами старили его. - Тут, однако, еще до них заселение было, гольды жили на буграх, - продолжал он. - Им немного тут корчевать пришлось: настоящей-то тайги не было.
- Чего же эти гольды отсюда ушли?
- Кто ж их знает! Чего-то вздумалось им, они и ушли. А которые вымерли. В старое время, однако, зараза была завезена. Тут кругом одни гольды - теперь, однако, верст на полтораста, кроме их, нет ни души. До самой вашей Додьги поплывем - русского человека на берегу не увидим. Только солдаты кое-где живут на станках. А чтобы поселение - этого тут нету. За Додьгой, как сказывал я, живет один русский с гольдами.
- Это как ты называл-то его? - перебил казака Федор. - Чего-то я запамятовал...
- Бердышов он, Иван Карпыч. Да он сам по себе на Амур пришел, от начальства независимо. Да и он, однако, уже на додьгинскую релку перекочевал. А дальше опять верст семьдесят нет никого. Селили тут каких-то расейских - орловских ли, воронежских ли, да они перешли на Уссури. Чего им тут? Калугу он еще и не поймает, охотник с него никакой, зверя увидит - бежит. Сохатый ему ни к чему. Клюквы, брусники осенью бы набрать, луку дикого насолить - того не понимают. Цинга на них навалилась. Озимые у них затопило, на другой год хлеб с лебедой пекли, толкли гнилушки, с мукой мешали, ослабли - тайгу чистить не могли. Не подошло им и тут. Видишь, не все здесь выживают.