Массивный палец очертил ареал между Бродвеем и улицей Фостер.

– Еще одна шайка из Гумбольдт-парка «Львы» заявила, что это их суверенная территория. Возможно, те или другие возомнили, что Треджьер каким-то образом связан с ними. Ну, допустим, снабжает их наркотой или в том же духе.

– Нет! – Глаза Лотти сверкнули. – Выбросьте это из головы. Не оскорбляйте память Треджьера даже помыслами о подобном.

Роулингс сделал примирительный жест.

– Ну что вы, док. Я согласен с вами и разделяю ваши чувства. Нет ничего даже отдаленного, я бы сказал, специфического, что могло навести нас на подозрения в отношении Треджьера. Но, как полицейский, я должен принимать во внимание все обстоятельства.

Скорее всего, он имел в виду надписи-граффити – инициалы Треджьера, намалеванные на стенах в перевернутом виде. Полицейские знают, что означает эта «черная метка»: жизнь такого-то обречена, он погибнет. Я была знакома с Малькольмом не один год и знала: никаких связей с бандитами у него нет. Другое дело – извлечь пулю у раненого или составить постмортем. Но кто знает, чем он занимался в юности, когда родители из райских кущ Гаити пересадили его в джунгли Чикаго? Может, стоит поинтересоваться?

Роулингс расспросил Лотти о художнице Тессе Рейнольде, обнаружившей Малькольма убитым. Лотти снова разозлилась и отвечала высокомерно.

– Они были друзьями, а может, и любовниками. Но это не мое дело. Хотели ли они пожениться? Возможно. Но ординатор клиники – человек, чья жизнь почти полностью отдана больнице и в меньшей степени – друзьям и знакомым. Да и к кому ей было ревновать? Не к какой-то другой, хм, особе? У него бы на это просто времени не хватило.

– Уж не подозреваете ли вы ее, детектив? – спросила я, представив себе Тессу, высокую, порывистую, всем сердцем преданную Малькольму и своей работе. Она души не чаяла в своем творчестве – скульптуре из металла. Но не до такой же степени, чтобы сесть из-за предметов искусства в тюрьму.