«За прошедшие сто с лишним лет было опубликовано около семисот тысяч страниц комментариев к этому сочинению Чарльза Диккенса, что в переводе на древесину эквивалентно десяти гектарам леса. И я бы ни за что на свете не стал причиной гибели даже самого маленького деревца – и никогда не посмел бы прибавить мое безвестное имя к таким именам, как Г. К. Честертон, Т. С. Элиот, Анатоль Франс, Жид, Цвейг, Моруа, Оруэлл, Набоков, Сильвер Мопо, – если бы на меня не оказалась возложена неотменимая обязанность известить общественность об одном фундаментальном открытии. Считайте меня тем скромным математиком из коллежа, который благодаря необычайной удаче нашел решение проблемы, ускользавшее от его знаменитых коллег из Принстона и Гарварда. Ибо страницы этой книги в самом деле претендуют раскрыть одну из самых неразрешимых тайн современной литературы. Несомненно, будет сказано, что моя личная заслуга…

Окончания почти нельзя прочесть – залито кровью. Я мог бы взять другой экземпляр, но в этом нет необходимости: текст я знаю наизусть:

…в этом невелика. Да, ничего не удалось бы сделать без Эвариста Бореля и его бесценной рукописи, публикуемой здесь полностью и – впервые. Эта книга посвящается его памяти, которой я, надеюсь, был достоин».

Это было очень красиво – я имею в виду движения господина Дика. Как грамотно он, взяв бронзовую голову Диккенса и взвесив ее в руке, оценил силу удара, необходимую для достижения его цели, без малейших проявлений дикости. Потом – Мишель и Диккенс: их лица приближаются друг к другу, словно они собираются поцеловаться. Мишель, еще не отсмеявшись, поворачивает голову к изображению того, кому он посвятил жизнь и кто спустя мгновение отберет ее своей металлической репликой. Глухой звук. И спокойствие, невыразимое спокойствие господина Дика, возвращающего пресс-папье в точности на то место, где оно стояло на столе, еще не обрызганном кровью.