Жюли потешалась:

– Что, Бенжамен, сопереживаешь?

Малоссен в положении. К работе непригоден.

Он замучил уже весь издательский дом «Тальон» с этой своей новой жизнью, которая должна скоро появиться на свет. Он говорил об этой жизни даже с авторами, потратившими свою на рукописи, которые он им возвращал. Он разговаривал сам с собой, вопрошая, не напрасный ли это труд – создавать, и не преступление ли – воссоздавать, то есть воспроизводить. И находил-таки массу отягчающих обстоятельств своего «преступления».

– Всех козлов отпущения следует кастрировать еще в добрачном возрасте.

Среди прочих подобных мыслей одна особенно глубоко засела у него в голове:

– Такая дрянь непременно передастся по наследству… поди узнай, в чем его обвинят, моего кроху, не успеет он и носа показать наружу.

Он изводил самых близких своих друзей.

– Не преувеличивай, Бенжамен.

– Если я и преувеличиваю, Лусса, то в том, что не вижу всей глубины настоящего положения вещей – вот что ты мне только что сказал. Искренне тебе благодарен. Ты меня подбодрил.

На самом деле, там, в глубине, еще мрачнее, чем я предполагал.

Впервые в жизни он занял позицию обвинителя:

– Это вы виноваты, Ваше Величество! Вы превратили меня в производителя, прикрываясь своей девственностью.

Королева Забо и не собиралась оправдываться:

– У меня работа такая – посылать людей в пекло.

Тогда он искал других собеседников.

– А как у вас, Макон, все в порядке?

Секретарша Макон жалела его:

– Я все тщательно взвесила, господин Малоссен, и пришла к выводу, что за всю свою жизнь не знала ни одного счастливого мгновения. Ни одного.

Тут вмешивался коммерческий директор Калиньяк: