А Квливидзе дружески стукнул одного ополченца по макушке и такое закричал: "Что смотрите, черти? Надевайте княжеские куладжи, цаги, обсыпанные бирюзой! Папаху, чанчур, не забудь!" А чанчур уже скинул свою чоху - где только такую взял, наверно из кусков заплесневелого лаваша сшил, - скинул и схватил лучшую, цвета изумруда; затем куладжу князя стал натягивать на себя. Другие ополченцы тоже устремились к одежде, только выбежал вперед старый, как черт, глехи и такое прорычал: "Как можете вы менять свою почетную одежду "обязанных перед родиной" на куладжи, опозоренные изменниками?" Будто буйволиным соком окатил ополченцев, так и отпрянули от богатств и тут же потушили жадный огонь в глазах. А тот, что успел руку всунуть в бархатный рукав, обшитый изумрудом, в один миг стянул с себя и отшвырнул куладжу, как продырявленный чувяк. О святой Евстафий! Лучше бы нож в сердце мне сатана вонзил! Лучшая куладжа, а изумруда на ней - как ячменя в конском навозе...

- Это я уже слышал, что дальше было? - оборвал царь.

- Дальше? Когда по повелению Моурави все дружинники моего князя и слуги, и даже дети, принялись растаскивать ковры, посуду - много серебряной, шелк, бархат, парчу - много персидской, я не противился, запоминал лишь: кто, что и куда тащит... Помогу, думал, князю найти. Моурави разгадал мои думы. Но как сумел, ведь не святой?! Только две молнии из глаз, как соколов спустил с цепок, и грозно мне крикнул: "Попробуй, собачий сын, выдать твоему Церетели людей, кожу с тебя сдеру! По праву рабы князя ими нажитое тащат к себе. А зайцу Квели передай: его не за богатство наказывают, а сам знаешь за что. Вот ополченцы в порванных чувяках отстаивают Картли от кровожадных ханов, которые не одни богатые замки для себя грабят..."

- Надуши свой рот собачьей слюной, сын шайтана! Как смеешь повторять клевету одичалого "барса"! Говори что следует!

- Иначе, хан, не могу, собьюсь, так запомнил... "на одни богатые замки для себя грабят, а жалкий котел из сакли тоже вытаскивают и к себе в Иран волокут".