И, подняв глаза к искусно расписанному потолку дворцового покоя, Мухаммедъяр благоговейно, с упоением читал нараспев:

Под нежный рокот струн - неси тот

вдохновляющий напиток.

Пусть чаша жизни мной не до конца испита,

Я всю ее отдам, и мне не жалко, пусть!

За поцелуй один медовых этих уст.

"Жаль, очень жаль, что учитель покинул этот мир, - думал принц. Такой человек попадается раз в жизни. Бывало, он говорил: "Есть на земле правитель - изначальный, вечный. Перед его вратами все равны - шах и нищий; могущественное богатство бессильно перед ним. Смерть! Да, смерть неотвратимая, необъяснимая тайна вселенной!" Теперь и сам он стал частицей этой тайны. Как странно все: был человек, жил, думал, и вот нет его. Бог знает, кого назначат на его место?! Верно, какого-нибудь бездарного моллу. При нем, надо думать, не только стихи Насими - даже имя поэта упомянуть будет непозволительно. "Ах, ах, какое богохульство", - скажет молла. А для меня это не богохульство, а высшее проявление жизни, дар божий..."

Гази-бек пребывал в том смутном состоянии духа, когда душа юноши, еще не изведавшего любви, уже томится ее предчувствием. С кем разделит он эту любовь - с дворцовой красавицей или хорошенькой невольницей, купленной с торгов по велению отца - принц не знал. Но душа его, как говорят поэты, созрела для любви, всевластное это чувство стояло вопросом в глазах юноши, настежь распахнуло двери в святая святых его сердца - где та, что войдет сюда?

Дорога привела их на Биби-эйбатский пир3. Пустынен он бьш в этот час: ни единого шиха4 вокруг. То ли сегодня с утра было много паломников и теперь в каждом дворе принимают гостей, то ли, наоборот, никого нет и шихи услаждают себя приятной беседой, собравшись под большим тутовым деревом во дворе пира, в прохладной тени.