Остатки их жизненных сил почти иссякли; их губы и языки вздулись, потрескались, пересохли от восьмидневной жажды; их тела были изнурены голодом; и вот последний шанс на спасение неумолимо ускользает от них; их не будет в живых, когда на следующее утро взойдет солнце. Уже день или два они лишились голоса, не могли произнести ни слова, но сейчас капитан Ронсевиль прошептал: "Помолимся". Португалец похлопал его по плечу в знак одобрения. Все опустились на колени у весла, на котором развевалась, как сигнал, куртка капитана Ронсевиля, и склонили головы. Волны вздымались и падали; солнце - багровый, лишенный лучей диск - стояло низко над горизонтом на западе. Когда немного спустя они подняли головы, то закричали бы от радости, если бы могли, - паруса корабля висели складками и полоскались на ветру у мачт, корабль менял курс!

Все опустились на колени у весла, на котором развевалась,

как сигнал, куртка капитана Ронсевиля...

Наконец-то пришло спасение, оно пришло в самую последнюю минуту! Но нет, еще не спасение, а только надежда на близкое спасение. Багровый диск погрузился в море, тьма заволокла корабль. Но вот скоро донеслись ласкающие ухо звуки - скрип весел в уключинах. Все ближе, ближе, в тридцати шагах, но ничего не видно. Послышался голос: "Эй, где вы?" С плота не могли ответить, распухшие языки отказывались служить. Лодка кружилась и кружилась вокруг плота, вот она отошла - о ужас! - потом опять вернулась, люди на лодке бросили весла: они совсем рядом, наверно, прислушиваются. Опять голос: "Эй, где вы, морячки?" Капитан Ронсевиль едва слышно пролепетал: "Шепчите громче, ребята! Ну, все разом!" Восемь глоток захрипели: "Здесь!" Если их услышат - жизнь, если нет - смерть. Капитан Ронсевиль, когда очнулся на борту корабля, не мог вспомнить, что произошло после этой критической минуты. Заканчивая свой рассказ, Преподобный сказал:

- Лишь одно ничтожное мгновение плот был виден с корабля, только мгновение.