- Вам куда? - спросил Мусоргский спутницу.

- Да пусть на Подъяческой на углу остановится.

Она смотрела перед собой, думая о чем-то, и тонконосое лицо, очерченное беловатым, косо бегущим снегом, было замкнутым, суровым. Обе руки она сунула, согревая, на грудь шубки, под узел платка.

- Вы, стало быть, арфянка, певица?

Девушка молча кивнула головой. Он знал, что по питерским трактирам, ресторациям второго разряда ходят уличные певицы с арфами. В остроносой девушке, обмотанной платком, в ее шляпке с поникшим тряпичным цветком, было что-то трогательное и смешное. Мусоргский с улыбкой сказал:

- Вы, может быть, вспомните все же, что пели в "Неаполе" перед тем, как выйти на улицу...

- Как выдти на улицу, - повторила она. - Не помню. Всякое пела. Романцы разные, как полагается.

- А вот это не помните?

Он стал глухо напевать, но получилось что-то фальшивое, мертвое.

- Нет, не то... Ну, а какие романсы вы пели?

Девушка удивленно покосилась на него:

- Не помню. "Ах, обоими меня" или "Поцелуй горячей".

- Но это же вздор, вы не то пели...

- Почему вздор, чего пристали? Что полагается, то и пела. Не помню.

Она обиделась. Он понял, что ничего не узнает:

- Извините меня.

Арфа, залепленная снегом, качалась перед ними с дребезжанием.

- А как же так, вы, певица, а вашей арфы не бережете?

- Чего?

- Арфа, говорю, мокнет, хотя бы чехол.

- А эта, - и злобно усмехнулась. - Чего ей делается, железной ... Пускай мокнет.

Она вдруг высвободила из-под платка руку, быстро стянула зубами перчатку, и ударила с силой по струнам:

- У-у, шкелет, - сказала с ненавистью девушка.

Арфа зазвенела так гулко, что возница обернулся, с шапки посыпало снег.

Мусоргский молча подал девушке упавшую перчатку. В перчатке еще не остыла теплота ее руки.