Точка, где обрывается любое стремление, где печальный итог перечеркивает, задним числом, любое деяние, любой благородный порыв, все сводя к унылой кучке костей. И мы обескураженно стоим над ними, стоим перед ними, не находя ответов на мучающие нас вопросы, и нами овладевает слепой, безымянный страх. И как бы теряет смысл знание, добытое ценой страшных жертв; оно, как песок, уходит меж пальцев, и уже непонятно, кто в этом мире счастлив и ради чего стоит жить... Но в беспроглядной растерянности вдруг поднимает голову сомнение, сомнение порождает надежду, надежда - веру. Веру в то, что нам под силу вынести даже нераскрытую тайну.

А перед нами - всего лишь яма, которую вырыли, потом закопали. И в испуганном, темном, беспомощном нашем сознании, как бы уже и без нашего ведома, распускается то, что скрыто внизу, под ногами, в земле, в глинистой темноте, словно в полости черепа, где дремлет, собираясь проснуться, мозг. И то, что ушло, прекратилось, угасло, став вечной тайной, каким-то чудом дает ростки в душе человеческой, упрямо взыскующей света...

Мертвое море Пустыня была словно море - вне времени. Волны вздыбленные, недвижные - и волны пенные, ритмично дышащие. Солнце слепило глаза.

Они стояли на берегу. На берегу пустыни, на берегу моря.

- Море тоже мертвое, - произнес хрипловато Дидим.

Лука не обернулся; щурясь, он смотрел вдаль, на водный простор. То, что он сегодня узнал от Дидима, оглушило его, наполнило голову тяжелым шумом.

- Что собираешься теперь делать? - спросил он наконец.

- Прости, ни к чему тебе это знать. Если есть у тебя вопросы по существу и я сумею на них ответить - отвечу с радостью.

- Что еще спрашивать... после этого? - Лука наконец повернулся к Дидиму.

Губы его кривила усмешка, в которой бессилие смешивалось с отчаянием. Пустыня - это пустыня, море - это море, пустыня мертва, море тоже. Что тут спрашивать? Ведь не я, ты хотел со мной говорить. Ты меня разыскивал. Ты передал, что будешь ждать меня здесь. Я из такой дали шел... Думал, у тебя хорошие вести. А ты мне...