По мере продвижения по неприятельской территории, талия увеличивалась в размерах, он быстро набрал вес и начал понимать, что будет сложно преодолеть высокий забор. Расстаться даже с малой частью добычи не хотелось, и Левша пошел вдоль ограды, заодно присматриваясь к пустующим дачным домикам, в надежде на последующую поживу. В конце сада был склон, забор делал уступ, и он без труда оказался на кладбище. Возвращаясь назад, подошел к свежим могилам с другой стороны и замер от удивления. На склоне оврага он еще издали заметил до боли знакомую фигуру. У отдельно стоящих свежих могил с непокрытой головой стоял Катсецкий.

- Чего сюда занесло этого сивого мерина, - подумал он, прячась в заросли сирени на еврейском кладбище. Поборов желание тот час же «унести ноги», замер за треснутой мраморной плитой с надписью: «Человек дан жизни взаймы». Левша не был склонен ни к философии, ни к филологии, но если бы он делал эту надпись, то слова «человек» и «жизнь» поменял бы местами.

Украдкой наблюдая за своим недругом, он от избытка внимания потерял счет времени.

Исподволь наступали сумерки. В желтой холодной раме зари на кончики крестов тихо опускался солнечный диск. Тень от одиноко стоявшей на склоне оврага фигуры стала длиннее и спряталась между могил. Издали Левша не мог

разглядеть выражения лица Катсецкого, но казалось, что его рот растягивался в

какой-то странной гримасе, которую можно было принять за улыбку старого

бродячего арлекина.

- Не иначе, как и вовсе старый пень умом тронулся, - усмехнулся наблюдатель и, сделав большой крюк, вышел на дорогу к Архиреевой даче.

Левша всеми силами старался не попадать на глаза своему неуживчивому соседу, и следующая встреча, круто изменившая их отношения, произошла только через месяц.

На октябрьские праздники, все еще охочий до баб, Никанор по какой-то одному ему известной причине не ночевал дома двое суток.