Вас не лишайте меня быть активным строителем, [на] любом маленьком участке славной нашей Родины и вы убедитесь, что через 2–3 года я крепко исправлюсь и буду Вам еще полезен. Я до последнего вздоха предан нашей любимой партии и нашему Советскому Правительству.

Лаврентий Берия».

После подписи следовала приписка:

«Т-щи прошу извинения, что пишу не совсем связно и плохо в силу своего состояния, а также из-за слабости света и отсутствия пенснэ (очков)».

Не знаю, как кому, но меня, когда я читал это письмо в первый раз, почему-то резануло по сердцу это последнее пояснение в скобках — «(очков)». От него на меня повеяло какой-то наивной беззащитностью, каким-то наивным простодушием…

Впрочем, может, это мне лишь кажется, не знаю.

ВОТ ТАКОЕ вот письмо из бункера. По счету — второе, но первое — краткое, от 28 июня я приведу позже. А что можно сказать об этом? Исповедь?

В какой-то мере — да.

Но скорее не исповедь (для натуры Берии это было несвойственно), а отчет о проделанной работе. А точнее — отчет о прожитой жизни, о том, чем она была наполнена.

Да, здесь, в этом письме, по сути — вся жизнь. И вроде бы бурная, и вообще-то — однообразная. Никаких тебе Канарских и Багамских островов… И никакой Ниццы — разве что на озеро Рица выберешься… Никаких костюмов «от Версаче» и пятизвездочных отелей… Никаких саун в президентских апартаментах… И никаких воспоминаний типа: «А помнишь, как мы крепко нарезались в Куршевеле и захороводили сразу десяток девиц»…