Среди больных это происшествие вызвало оживленные толки. Одни считали, что иранец - опасный враг, другие - и таких было большинство видели в нем темную забитую личность.

Доктор Гольдберг, узнав о случившемся, возмутился до глубины души: Нет, это черт знает что! Он осмотрел больного и убедился, что все его труды пропали даром. Снова нужен рентген и гипс, снова нужно менять повязку, а главное - еще неизвестно, чем все кончится.

- Вот подлец! - ругался доктор. - Мы его лечим, с ложечки кормим, а он вон что вытворяет... И вы тоже хороши! - напустился он на тетю Машу. Не могли усмотреть за больным.

Она виновато молчала.

Иранца повезли в перевязочную и на этот раз он давал себя колоть и перевязывать покорно и безучастно. Проницательная тетя Маша объяснила это так: парень думает, что за бегство из госпиталя его накажут, а его никто пальцем не тронул, за ним все ухаживают, вот ему и стыдно стало. Скотина и та заботу понимает.

Она неотлучно сидела у его кровати, вглядывалась в лицо и думала о судьбе этого парня. Вот он лежит перед ней и тяжело дышит в коротком тревожном сне. Черные курчавые волосы, исхудалое смуглое лицо, тонкий нос с горбинкой. Наверное, красавец был, а сейчас - страх смотреть. И до чего тощий - тетя Маша помнит его выступавшие ребра и ключицы, когда отмывала в ванной. И грязный был, прямо ужас - воду пришлось менять четыре раза.

Кто он? За свою работу в пограничном госпитале тетя Маша всякое видела, но этот парень почему-то растревожил ее неистребимую бабью жалость.

Больной завозился, вздохнул и проснулся. Посмотрел на тетю Машу. Оглядел палату. Слабо улыбнулся тревожной улыбкой. И впервые за все время сказал: