В 1921 году умерли от голода мои мать и отец, и я уехал в Казань. До сих пор помню свою первую ночь в большом городе: спать устроился на гранитных ступенях какого-то памятника. На рассвете прочитал позолоченную надпись на постаменте: "Гавриле Романовичу Державину - казанскому генерал-губернатору".

Я еще не ведал, что Державин - великий русский поэт, но бронзовая фигура "генерал-губернатора" запомнилась навсегда.

На ступенях памятника меня задержал милиционер и препроводил в детский изолятор. Вскоре я оказался в Вятке, в детском доме, в котором прожил до шестнадцати лет и был выписан как совершеннолетний. Опять я стал хозяином своей судьбы, но завладевшая мной какая-то лихорадочная бессонница странствий бросила в развороченный, искромсанный, окровавленный войной мир. Неприкаянно мотался по Уралу, по Каме, по Волге, по Каспию. Неизвестные дали, незнакомые места манили меня постоянно; станции и городки с сибирскими названиями, глухоманная тайга, Саянские хребты, Алтай, Голодная степь проходили передо мной словно на экране. Артисты, золотоискатели, рыбаки, партизаны, нэпманы, молодые поэты, старые литераторы казались необыкновенными людьми: каждый давал мне что-то свое новое, неожиданное. Я стал репортером - брал интервью, поспешно писал и печатал их на газетных страницах. Моя умопомрачительная малограмотность пугала иногда не только редакторов, но и меня самого. На семнадцатом году жизни я впервые услышал о Бетховене, о Моцарте, о Леонардо да Винчи.

Летом двадцать шестого года я очутился в Омске и стал работать в газете "Рабочий путь". В редакции подружился с молодым, начинающим тогда прозаиком Иваном Шуховым.

- Так ты пишешь стихи? Всякий пишущий должен представиться Антону Сорокину. Такова литературная традиция нашего города, - сказал Шухов.

И вот мы пошли к Сорокину. Нас встретил худой сорокалетний человек с туберкулезными пятнами на впалых щеках.