Но, довольный, что Ариша так ревет и так заботится о нем, Рябкин, словно бы хотел еще более разжалобить жену, насказав ей, какие опасности предстоят ему в плавании.

И он продолжал:

- На то наше матросское положение, Ариша. Вода - не сухая путь. Бога-то каждый секунд вспомнишь. Небось, слыхала, какой такой окиян. Бабе и не понять... это как штурма... Волна, я тебе скажу, Ариша, такая преогромная, что и не обсказать... Выше собора... И много их... Так и вздымаются над конвертом... И душа замрет. Вот, мол, обрушится и зальет... Окиян... гу-гу-гу... гудит... Ветер - страсть как воет... И конверт бросает во все стороны, как растопку... И волна вкатывается... Прозевай - смоет... А бывают такие бури, ураганы прозываются, что крышка... Проглонет судно со всеми... Небось, опосля только и догадаешься, что Вась не вернется... Тогда отслужишь панихиду и форменно поревешь... А пока что - не реви, Ариша... Не реви...

Но Ариша уже ревмя ревела. И Рябкин, под влиянием своих же жалостных слов, ревел.

Но, впечатлительный, затем спешил утешить и Аришу и себя.

- А ты не бойся, Ариша... Бог даст, вернемся... Очень даже вернемся... Мало ли матросов ворочаются... И Виктор Иваныч, небось, во всякую бурю управится... Он - форменный капитан... Не дастся в обиду окияну... И опять же... знает, как не попасть в центру урагана... Тогда нет крышки... Опять будем вместе, Ариша... Не реви зря, желанная моя супруга...

И, когда Ариша отошла немного и подала закусить, Рябкин уже более не вел жалостных речей - и без того у Ариши глаза вспухли от слез, - а, напротив, старался подбодрить ее.

И, уписывая за обе щеки остатки от господского обеда, в промежутке рассказывал, что привезет Арише изумрудный супирчик с Цейлон-острова, и шелковое платье из китайской стороны, и платочек на голову...

- Совсем будешь облестительная матроска! - говорил Рябкин.