Он обратил внимание и на то, что Загарин не летел, как всегда, в комнаты, а, напротив, словно бы нарочно замедлял шаги, поднимаясь по небольшой лестнице и проходя по галерее.

Но главное, что смутило и испугало вестового: в серых лучистых глазах Виктора Ивановича было что-то тоскливое.

И молодой матрос, всегда жизнерадостный и в последнее время совсем счастливый до глупости молодожен, - внезапно омрачился.

- Что, Рябкин? Не ожидал? - участливо спросил Загарин.

- Вышла, значит, "лезорюция", вашескобродие? - подавленным голосом промолвил Рябкин.

- То-то вышла.

И Виктор Иванович подавил вздох.

- В дальнюю, вашескобродие?

- Да. На три года.

- Ведь мы весь прошлый год были в Средиземном, а раньше три года в дальней были, вашескобродие!

- Так что же?

- Можно бы обсказать вышнему начальству, вашескобродие. Так, мол, и так...

- Ты дурак, Рябкин! - ласково промолвил Виктор Иванович.

И почему-то остановился, понюхал распустившуюся розу среди множества цветов, которыми была уставлена галерея, и вошел в прихожую.

В светлой прихожей слегка пахло смолой от большого пенькового мата. Все, начиная от вешалки и кончая лампой, сияло чистотой. Все словно бы предупреждало о безукоризненном порядке, ласковой домовитости и мире во всей небольшой квартире.

В полурастворенную дверь была видна залитая солнцем часть гостиной, сочные листья пальм, зеркало, японские вазы, ковер, мягкие кресла... И так светло... Так уютно... Так мила вся эта скромная обстановка!

И Виктор Иванович еще больнее и острее почувствовал, как "дорог ему берег"...

"А между тем его отрывают от всего, что так дорого и близко ему... Есть холостые отличные капитаны... Есть женатые, с восторгом уходящие в Тихий океан... Есть карьеристы... За что?" - снова подумал Загарин и почти строго сказал, когда Рябкин снимал с него пальто: