И забыл о себе Чекалов. Волнуясь, раньше других спрыгнул он с подножки вагона, заспешил туда, где чернела толпа. А в мыслях было: "Почему именно здесь? Вышний Волочок, шестнадцатое октября, утро, двадцать минут восьмого... вот именно теперь, здесь!.." И была еще слабая надежда: "Может быть, не он?" - подлая надежда, потому что от нее было легче.

Но, подходя поспешно, услыхал уже, крикнули:

- Военный!.. Казак!

"Не он!" - облегченно подумал Чекалов; он ждал: "старик", - на момент совсем забыл, что старик - казак. Через момент вспомнил. Через момент услышал: "Старик!" - а еще через момент увидел у кого-то в руках такую знакомую облезлую папаху с красным верхом.

От перебоев сердца остановился. Смотрел в толпу людей, что-то кричавших, а понимал с трудом. Не хотел даже, - страшно было понять. Похолодел. И мысли были несмелые: "Можь-но успеть?" - "У-спеешь!.. Вы, приятель, везде успеете..." "Как это вышло так? Зачем?.. Несчастный случай? И причин ему нет? Никаких причин?.. А может быть, в каждом несчастном случае кто-нибудь виноват?"

Подошел он к толпе, потому что кругом него все бежали. Уже несли старика на вокзал, несли как что-то маленькое. Кондуктор кричал:

- Господа, садитесь в вагоны!

Кто-то кричал ему:

- Мерзавцы! Людей давите!

Еще чей-то пронзительный женский голос:

- Господа, кто доктор?.. Доктора нет ли в поезде? Доктора!..

Русый лохматый мужик в шапчонке посмотрел прямо в глаза Чекалову и сказал сообщительно:

- Хуть сто дохторей!.. Теперь ему без последствий.

И рукой махнул, и глаза у него были строгие, так что Чекалов даже вздрогнул.

Потом все было очень остро и больно для глаз, очень беспорядочно: красный вокзал, мокрая деревянная лестница, по которой давеча бежал старик и по которой теперь его несли, деревья без листьев, фуражка начальника станции, раздражающе яркая, чей-то лохматый рыжий ус, два студента без шапок, солдатские шинели внакидку, баба с ребенком, якоря на детской матроске...