- Что? Насмерть? - спросила, готовая ахнуть, толстая, давешняя, с пудрой на лице дама; а Чекалов только посмотрел на нее с испугом.

"Как насмерть? Не может быть!.. Почему насмерть? Помяло".

Стараясь не слушать, что кричат кругом, тискался на вокзал, подымался по деревянной лестнице вдоль трех полосок из густых кровавых пятен, которые обходили... Тискаясь, думал: "Кто же все-таки он? Зачем ехал? Почему же так хотел, видимо, рассказать об этом он, и никто не спросил?.. И я не спросил!.." А прежний молоточек все стучал: "Можь-но успеть?" - "Успеешь!.. Вы, приятель, везде успеете". Хотелось взглянуть на старика (на "своего" старика), и трудно было за чужими спинами. Но протолкался все-таки вперед, тяжело дыша. Увидел знакомый рыжий сапог - не все тело, а один сапог - в руках у того самого проводника с запачканным носом и артельным голосом, стоял сапог прочно, как надетый на колодку, и проводник держал его несколько на отлет, потому что из него капала кровь.

- Э-э... - болезненно сморщил лицо Чекалов и хотел уже повернуть назад, когда впереди в просвете мелькнул и рукав бешмета: повисший, пустой, порванный, мокрый, грязный... правый рукав...

- Куда ж они руку девали? - вслух сказал Чекалов, ни к кому не обращаясь, про себя.

И представил, как эту руку - давешнюю, которой расчесывал бороду старик, руку широкую, рабочую, шишковатую в каждом суставе пальцев, с этими ногтями - круглыми, толстыми, желтыми - засунули наспех, как потерянную вещь, в глубокий карман бешмета.

- Что же это? Всего истерзало? - спросил Чекалов бородатого носильщика рядом.

- Известно, - сказал носильщик сурово.

- Неужели умер? - спросил Чекалов, упершись глазами в рябую щеку носильщика.

- Два раза не помирают, - ответил носильщик, - а все один.