Он и сам, этот старик, казалось, чувствовал себя не совсем ловко: он на всех глядел предупредительно и внимательно, молчал и всматривался, а глаза у него были большие, серые, в сухих морщинистых орбитах.

Раз как-то он вздумал заговорить со студентом. Осматривая зачем-то свой длинный, остро отточенный кинжал и заметив, что и студент смотрит с любопытством на блестящее лезвие, сказал поспешно:

- Его и медведь боится!

- А-а, боится?.. - Студент нагнулся поближе к кинжалу и протянул: Вещица серьезная.

- Шашки не боится - кинжала боится... Почему? - Сделал очень строгое лицо и добавил: - Лапами хватать ему нельзя - вострый... И оттуда вострый и отсюда вострый - никак.

Студент помолчал и спросил:

- А вы откуда едете?

- Владикавказ!

- Гм... А куда едете?

- Петербург!

Студент кашлянул, замолчал и уткнулся в какую-то книгу, а старик долго смотрел на него вопросительно: не спросит ли еще чего-нибудь, ожидающе жевал губами, но, не дождавшись, принялся, точно дело делал, упорно глядеть в окно; и глядел долго.

Потом как-то около Орла он вздумал вступить в чужой разговор небезобразной дамы в дверях и визгливого ротмистра в коридоре - о женах:

- Как это говорит жена: с мужем жить нельзя?.. Почему это нельзя?.. Ты посмотри эту нельзю, и оказалось, никакой нельзи нет: можьно!.. Туды-сюды пощунял ее хорошо - можьно!

На слове "пощунял" старик сильно сюсюкнул, и никто не понял этого слова, а дама, обернувшись, весело спросила больше студента, чем старика:

- Что-о?.. Послюнявил? - И должно быть, чтобы не рассмеяться, обратилась к старику: - Вы мусульманин?

- Нет, православный!

Старик снял папаху, обнажив совершенно голый череп, высокий и вместительный, и, перекрестившись, добавил о себе еще:

- Я - осетин. - И пожевал челюстью.

Он браво оглядел всех, явно ожидая, не спросит ли кто-нибудь еще о чем-нибудь, но никто не спросил, и старик опять уперся глазами в окошко, а день был без конца пасмурный, мелко дождливый.