Часам к пяти вечера стало уже заметно темнеть. Что старик целый день не ел ничего, это видел Чекалов. Теперь он развязал свой желтый кожаный, похожий на ранец чемодан, опоясанный веревочкой, вынул оттуда кусок белого овечьего катыка, водку и серебряный стаканчик; чтобы выпить стаканчик, страшно разинул рот. Заел сыром, ворочая челюстью, как жерновом, потом выпил другой стаканчик и третий. Чуть покраснел; спрятал сыр и водку; вытащил пару попорченных яблок; угостил ими студента:

- Ешьте!

- Да нет, знаете ли, я не хочу, - улыбнулся студент.

- Не хочу, не хочу, как это не хочу? Ешьте! - Серые глаза явно обиделись.

Студент, подумав, начал лениво и продолжительно чистить яблоко своим новеньким перочинным ножичком, а старик покачивал головою, следя за его белыми руками, сам же так страшно работал огромной челюстью, всюду по груди волоча и трепля бороду, что Чекалов даже отвернулся, гадливо зажмурясь.

В Туле дама перешла в купе к ротмистру, а к ним сел высокий длинноволосый, профессорской внешности, новый пассажир, седой, в тяжелой шубе и шапке.

На вокзале Чекалов обедал, а придя, не хотел уже лезть наверх. Он сел рядом с новым пассажиром и только придумал, о чем заговорить с ним, как подхорунжий, уже улегшийся и накрывшийся шинелью, поднял голову:

- Ты что же не ложишься спать, дед?

- А? Это мне?.. Ничего, я лягу, - мирно улыбнулся профессор.

- А ты ему освободи, - твое вон наверху место! - повернулся подхорунжий к Чекалову.

- Что? - удивился Чекалов. - Это... ты мне тычешь?

- Куда тычешь?.. Ты день-деньской спал, никто не мешал, а ты сел человеку мешаешь... Всякий спать обязан!

Чекалов подумал и решил на него не серчать: старый, глупый и пьяный.

- Спи себе, - сказал он брезгливо; он поднялся и обратился к профессору: - Располагайтесь, пожалуйста! - а сам вышел из купе в коридор.