Феона Петровна говорила "вифлеемица" вместо "инфлуэнца", "животрепячая рыба", "клетчистое платье" и в первое время, когда вышла замуж, ретиво учила своего мужа по вечерам играть в какие-то "лягушечьи дурачки".

Но серьезный Мирон Мироныч этому безделью не поддался.

Иногда она грустила по своей веселой девичьей поре, говоря мечтательно:

- Бывало, соберемся и танцуем, танцуем себе, танцуем, пока гармонист наш "Тоску по родине" не заиграет... Тогда уж, разумеется, расходись по своим домам.

И добавляла к этому соблазняюще:

- Хоть бы когда в театр нам сходить!

Он же отвечал каменно-твердо:

- Ничего... Хороши и без театра...

- Ну, как же так хороши!.. Все-таки там что-нибудь иной раз увидишь!.. - убеждала она.

А он:

- Что же из того, что увидишь?.. И яблоки у соседа в саду вон висят, и мы их со двора своего тоже видим, а они все же не наши с тобой... Увидишь в карман не положишь...

Пробовала Феона Петровна дома в первое время веселиться так: встретит его, когда он только что вернется со службы, и скинет фуражку, и скажет ему таинственно и вся лучась сквозь щели узеньких серых глаз:

- А у меня медведь!

- Ка-кой мед-ведь? - отступит он боязливо.

- Такой! Настоящий!

- Где медведь? - занесет ногу назад за порог Мирон Мироныч.

- Вот он!

Тут она кидалась ему на шею и ерошила его волосы, как могла.

- Посмотри теперь на себя в зеркало, не медведь?

Но Мирон Мироныч не способен был понимать никаких шуток, - он только запомнил это, чтобы отучить ее петь.

И когда она начинала петь тонким и жалостным голосом, возясь над тем или иным по хозяйству, он подходил к окну на улицу, отворял его (или форточку в нем, если это случалось зимою) и говорил мрачно как будто кому-то назойливому:

- Это не ваша гиена воет, нет, не ваша!.. Что из того, что зверинец у вас разбежался?.. Никакого нам дела до этого нет!.. Похоже на вашу гиену?.. Ну, что же что похоже! А только это - наша гиена, а совсем не ваша!