Маленький человек расчесывает мне волосы рукой и говорит:

– Успокойся, потерпи. Мы уедем, обязательно.

– Когда? Когда??

– Обязательно… Лучше вспоминай еще.

Я вдруг понимаю, что вспоминаю-то чужие жизни: нет ничего более несхожего, чем те два солнечных человека, путешествовавших по побережью (у одного был детский рюкзак, у другого – взрослый) и нынешние мы; имеем ли право прикасаться к этим двум полузабытым жизням, в тысячу раз лучше и солнечней наших? Даже стыдно. Те двое… они ведь и сейчас где-то есть и по-прежнему в пути, и ушли далеко и недосягаемы, и им все равно, что о них вспоминают.

Но я молчу об этих своих мыслях, продолжаю:

– Адлер помнишь? В общем город как город: с аэровокзалом, портом, столовками. Разве что у моря. Я помню ещё лужу и в ней плавала дохлая лягушка. Почему мне кажется, что я отпил из нее, ведь я этого не делал?

– Не говори гадости.

Ты сняла для нас комнату и ушла куда-то. Может в магазин. Заперла меня. В комнате сумрак, жарко; две кровати, как белые сугробы; белые шторы; стол посредине и на нем белая же скатерть. Меня мучит неприятный запах вяленой скумбрии, что нарезанными кусками лежит на тарелке. Зачем ты меня тогда оставила?

– Но ведь я же ненадолго ушла.

– Ты скоро пришла, конечно. Помнишь тех стариков, у которых мы поселились? Старик помирал; врачи сказали, что жить ему осталось считанные дни… А ему жалко стало бочонка вина, что припасал неизвестно для какого случая, – местное, выдержанное вино. Старик попросил соседей выкатить из подвала бочонок и поставить перед кроватью. «Тебе бы священника позвать, а не вино пить», – причитала старуха. «Молчи! Не дам добру пропасть», огрызался старик и опускал в гранатовую глубину объемистую чашку.