«Двадцать два, двадцать три», – говорю наобум. «Как же так? – слышу удивленный голос. – Ты же сказал поначалу „семьдесят пять“, а не „двадцать два“, а потом я забыла». «Да? Так это я перепутал с рабочим, – нахожусь я. – Хорошо, что переспросила». Однако руки женщины перестают записывать, медленно закрывается дверца холодильника. Опять ничего не видно, но даже через черноту и через пьяный угар, я вдруг ощущаю, как с её стороны весь воздух начинает пропитываться стыдом и ужасом. «Извини», – выдавливаю я из себя, нахожу задвижку, толкаю стеклянную дверь, и вываливаюсь на улицу, где тут же облегчаю желудок. Вот с этого и надо было начинать.

Я осознаю себя на улице. Жадно глотаю морозный воздух с выхлопными газами, и не могу понять, откуда в моих руках взялась бутылка коньяка. Как же хочется пить, хоть снег ешь. Мимо проезжает патрульная милицейская машина – я прячусь за палатку. В метро идти нельзя: меня тут же раскусят: в такое время менты только этим и занимаются. Придется ловить такси или частника. Денег у меня нет, но, может за бутылку коньяка очаковского разлива кто-нибудь и согласится.

Я не теряю надежду. Вот движется какая-то развалюха – встану у неё на пути, разлапившись, как медведь рекламный: глядите, вот бутылка очаковского коньяка! Главное смотреть по сторонам, чтобы не пропустить патрульной машины. Развалюха, приседающая на одно колесо, останавливается. Я открываю дверь, прошу, чтобы довезли до места за бутылку коньяка. В салоне тепло, правда, пахнет куревом и потом. «Садись, – говорит водитель, – только смотри, до места не довезу. До ближайшего района могу». Наконец я в салоне, машина едет, меня сносит влево, я еле удерживаюсь. «Сколько время?» спрашиваю. «Без пятнадцати двенадцать», – отвечает водитель. Боже! Я чувствую как набирают удары сердце маленького человека; оно бьется учащенно, напряженно; сейчас начнут сдавать нервы, сейчас пронесутся в голове под седыми косичками ключевые кошмарные образы.