Неужели они меня потеряли? Нет, не может быть: за одну ночь, такую дьявольскую ночь два раза повезти не может. А где-то там, совсем недалеко, страдает маленький человек; смотрит на улицу широко раскрытыми от ужаса глазами, смотрит, как гаснут одно за одним окна соседних домов. Он знает, что отвыли свое автобусы и троллейбусы, и даже собаки смолкли, не гуляют. Что же ему делать? Что? Он хватается за телефонную трубку, но его пронимает холод: чем может помочь телефон? Он понимает, что это бесполезно. Он страдает, он, быть может, даже грозит кулачком кому-то… Я приду, я доползу, услышь меня! погляди легко на небо – я здесь, недалеко – только почувствуй, что я скоро буду.

– А ну подымайся!

Слышу за спиной. Я оборачиваюсь – стоит мент.

– Вот, бля-а, сказал же им, мудакам, сюда ехать, а они за тобой в другую сторону попиздохали.

Он довольно осклабился и плюнул сквозь зубы.

– Пойдем, – сказал.

– Куда? – Не могу прийти я в себя, и все ещё не веря, что такое могло случиться: я попался.

– Ты чё, под придурка косишь?

И я вижу, как бегает злыми глазками он по мне, выбирая куда бы ударить… Удар был неожиданным, между ног, и столь сильным, что, скорчившись, я упал.

– А ну подымайся, сука! – взвизгнул он, потянул меня за воротник. Послышался треск.

Я вцепился в помойку, как недавно в троллейбус.

– Я никуда не пойду.

– Подымайся! – и он ударил меня по горлу резиновой дубинкой.

Я закашлялся, в глазах потемнело, и вдруг, не помня себя схватил его за грудки и задышал ему в морду кровью:

– Послушай, ты, человек ты или кто? Как смеешь бить? Как ты смеешь?

Он хотел было применить какой-то борцовский прием, а вместо этого нарвался на мой мощный удар коленом. Рация выпала у него из чехла, и я раздавил её ногой. Глаза его вылезли из орбит; он ударил меня профессионально под коленями дубиной, но для моего мяса это было ничто. В отчаянии он скульнул. Я вырвал у него дубину, ударил его по голове и далеко её отбросил.