– Не вырывайся, раз попался, – прохрипел я, ложась на него. – Ответишь мне за всех. Сначала ответь, сука, как ты можешь бить? Как можешь задерживать меня? Меня! – я крикнул громче обычного. – Мою бессмертную душу, лимита поганая!

В ярости я разлаялся хохотом.

– Ну, козёл, – прошипел он, вырываясь из-под меня, – ты за это ответишь. Сюда! – Вдруг громко крикнул он.

Я всерьез испугался и зажал ему рот.

– Тихо, слышишь ты, тихо. Ну не кричи.

И зажал ему рот.

– Су-у-у! – вырывалось из него.

Он полез было за своим макаром, но я перехватил его руку и ударил ею о железную трубу – макар отъехал по корке льда.

– Ну, пожалуйста, не кричи. Мне надо дойти. Надо дойти, понимаешь… гад!

Я готов был расплакаться – и сказал:

– Ну, не кричи. Давай все забудем.

Теперь настала его очередь смеяться.

– Ты что? Ты что смеешься? – не верил я своим ушам.

Он хрипел смехом. Это был смех победителя.

– Козел, – прохрипел, – козе-ол… Ну-у, что я с тобой сделаю в участке. Сюда! – Неожиданно крикнул опять.

– Не кричи, я же прошу тебя, – сдавил я ему горло.

Он забился подо мной. Рядом у помойки лежал какой-то резиновый шланг из-под душа. Я накинул его на горле мента и затянул. Он стал вырываться, я не ожидал от него такой настойчивой, упругой силы. Но я был сильнее. Ногой я наступил на шланг и двумя руками, до боли в мышцах спины, потянул. От его шеи пахло одеколоном, пахло дешевым одеколоном.

Вот и все: он мертв. Вот и все, что следовало сделать, и не надо было так мучаться и унижаться перед тем, кто был почти уже труп. Я стягиваю с него ботинки и одеваю на себя, даже не зашнуровывая – нету времени – чужое тепло сразу приживается в моем теле, дает ему силу. Затем я подбираю дубинку и вместе со шлангом прячу её за пазуху.