В ночь перед собором Борис Федорович тайно был в доме Федора Никитича. Чуть не до зари просидели, отворив друг другу сердца уж так настежь дальше некуда.

Лобызая Федора Никитача, Борис, озаренный братской любовью, плакал, клялся головой и головами детей своих:

- Будешь ты мне первым советником, Федюша! Наитайнейшим! Без твоего слова не приму, не отрину. А коли память моя будет коротка, да заплатит род Годуновых кровью. Я твоему батюшке. Никите Романовичу, в последний час его обещал быть для тебя и для братьев твоих за отца. Коли изберут меня в цари, в тот же день тебе и Александру скажу боярство, Михаилеокольничего, Иван и Василий войдут в возраст - тоже получат окольничих. Ваньке Годунову- Ирину, сестру твою, высватаю.

Федор Никитич только помаргивал: не привык к бессонным ночаму смаривало.

Вздремывать, когда решается судьба мономаховой шапки?!

- Идут! - всполошенно вбежала в келию мать Александра.

Обида сжимала сердце Годунову. Обида и презрение.- Господи! Да ведь один я во сей Руси только и знаю, что есть/такое быть на царстве. Пропасть не мерянная под ногами и такая же над головою и каждое слово - или змей или голубь.

Привскочил со стула, прильнул к окошку. Рыжая от шуб и шапок толпа простолюдья заполняла площадь.

- Пошли, Борис, к моему окну! Народ должен видеть нас вдосте.

- Сначала покажись ты!

Он смотрел, как воду хлебал, нажаждавшись... Переодетые в простое платье приставы и сотники толкали людишек, и те, огрызаясь, посмеиваясь друг перед другом, опускались на колени. Зазевавшихся приставы лупили палками...