Ее нет - значит, она дальше.

Скользя в липкой грязи и опавших листьях, он побежал по аллее.

Было холодно и темно, и дул ветер.

Ветер хлопал его рубахой, как парусом, пересчитывал кости на его старом теле, ерошил седые волосы и, недоумевающий, мчался в кусты рассказать о странном белом человеке, какого так поздно и в такой легкой одежде никогда еще не видал сад.

Высокие тополи важно и сухо качали головами и сыпали в него сверху желтыми листьями, как дождем.

А он бежал и думал, что она в беседке. Он помнил, что видел ее в маленькой беседке, обвитой диким виноградом.

Чулки его промокли и стали тяжелы от грязи. Под рубаху его, как иззябшая собака, пробирался холод и, сжавшись в комок, грелся на его груди.

Кругом было что-то большое, темное и зловещее, но он не видел. В его горячем мозгу были широкие, как небо, ее глаза и тонкая линия губ, и уверенностью в себе и силой, не знающей преграды, веяло от ее высокой фигуры.

И он и она там были - одно; и его не было, была она, больше она, чем он. Он был, как ласточкино гнездо на окне, она - как окно.

- Завтра мы обвенчаемся... - уверенно говорил он. - Горы сдвинем вдвоем и шире сделаем жизнь... И будем жить!

Он дрожал. Это было волнение, а не холод. Цепляясь ногами за скользкую землю, он все бежал дальше, к беседке, - и ударился об нее грудью.

Но это была не та беседка: это была большая, новая, и на ней, как бечевки, болтались сухие стебли "крученых паничей" и турецких бобов; а та была маленькая и старая и вся обвитая диким виноградом.

Он вошел в беседку, провел рукою по мокрым лавкам, остановился на секунду в недоумении, но тут же сердито сказал самому себе: "Дальше!" - и побежал дальше.

Она была здесь недалеко; в этом он был уверен больше, чем в том, что жив.

Несколько шагов еще, и она увидит его и пойдет навстречу.