Она говорит ему что-то. Это не слова, это музыка, только тонкая, как аромат незабудок. Он силится понять, что она говорит... Хоть одно слово... хоть один ясный звук... Разве можно понять язык аромата?

Он слышит теплоту ее тела, гибкого, белого, без очертаний.

Она наклонилась над ним. Глаза ее широки, как жизнь, и в них маленькие ангелы трепещут крылышками...

Он силен, молод и вылился весь в экстазе... Широко раскрытыми руками он обнял ее всю и плачет и целует и теплое тело без очертаний, и белокрылых ангелов в ясных глазах, и извивы волос, и губы...

Он бормочет что-то часто-часто, и раскинувшееся в жару по кровати худое горячее тело его вздрагивает, вскидывается и бьется.

V

Была ночь. Сиделка спала в кресле, и перед большой иконой в углу горела лампадка. Лампадка была розовая, и огонек был тоже нежнорозовый, как зимняя заря.

Он метался в жару и бредил.

Ясным призраком перед ним стояла она в какой-то резной, богатой раме, как святая на иконе.

Она звала его, и он ясно видел, какие причудливые, детские и мудрые были ее глаза... и лукавые... и губы дрожали от счастливой сдержанной улыбки. Потом она ушла.

Ушла в двери - это он ясно видел.

А из окон налетели и закружились какие-то мягкие серые хлопья, били его по лицу и снова летели в окна.

Тогда он встал и пошел за нею.

Он чувствовал страшную силу в своем теле и знал, что оно молодо. И знал еще, что его Галя близко, что нужно сейчас ее найти, и они сольются навсегда.

На нем были только белье и суконные чулки на ногах.

Он тихо прошел мимо сиделки и тихо откинул крючок от двери. Без шума отворилась обитая войлоком дверь... Длинная передняя... Еще дверь... Крыльцо... Четыре ступеньки лестницы - и он в саду.