Девять быков, девять козлов...

Потолок тихо раздвигается по трещинам. Красные языки спустились над ним и сплетаются в горючий клубок. Кто-то глухо сопит и стучит зубами...

Ему страшно. Худой и застывший, подымается он с кровати, выставив вперед костлявые руки, и надтреснуто кричит:

- Га-а-ля!

С кресла подымается в ответ сиделка и движется к нему, как серое облако.

IV

Он не знает, что это - ночь или день, но знает, что с ним его Галя.

Она сидит около, смотрит в глубь его радостными глазами, такими широкими, как целый мир, такими светлыми, как кристаллы льда, и смеется.

То место, где она, - все в цветах, и кругом цветы, а она среди них простая, без очертаний, без рисунка, только глаза и излом губ. И в этом все, и ничего не нужно.

В глазах поют ангелы, маленькие, радостные, с белыми крылышками, небо; а в изломе губ - земля: там молнии, в которых спят и пробуждаются ночные тени. Только один яркий штрих на темных тучах - и горизонт полон и широк.

Она наклоняется, и слышно ее дыхание. И видно, как синие, слепые призраки сползают со стен и, сжимаясь, протискиваются в трещины окон.

Она с ним, его Галя, и он знает, что ничего не было, и все легко; знает, что так же молод, как и она, что перед ними сверкает будущее.

Она здесь, - он чувствует близость ее тела... Что это стучит так громко за окнами? Это пустые телеги на мостовой... Нет, не там: они в его голове, в огромной голове, в которой просторно целому миру.

Телеги бьются с разгона в стенки черепа, и черепу больно, но он крепок... Новые телеги мчатся и бьются, и новая боль...

Откуда столько телег? Видны спицы колес, черные и прямые, как разжатые пальцы. Ему страшно... Но она здесь, и это ее руки проходят, легкие, как паутина, по его лицу. И глаза ее над его глазами... Смотрят вглубь и что-то видят, и улыбаются губы.

Он бросается обнять ее и кричит: