- Нет, это достаточно редкий сорт - "элегия".

Капризный цветок, требует легких почв и подкормки, но красив, не правда ли?

- Очень, - искренне подтвердил Шугалий и кивнул на открытое окно, за которым свисали цветущие лианы. - Впервые вижу, мне нравятся.

- Это клематисы. По-народному - ломонос, я посадила три куста и не жалею. Достала во Львове, а тут, в Озерске, уже очередь за отростками.

- Сами ездили во Львов? - поинтересовался Шугалий. - За цветами?

Женщина только пожала плечами, и это было красноречивым ответом на удивление капитана: мол, в поисках красивого цветка можно преодолеть и значительно большее расстояние.

Шугалий передвинул стул еще немножко дальше от стола, теперь он лучше видел лицо Завгороднеи.

Подумал, что годы все же милостиво обошлись с ней:

за пятьдесят, а лицо моложавое и глаза не потухли.

- Вы все время жили с братом? - спросил он и заметил, как помрачнела Олена Михайловна, - видно, этот вопрос был не из приятных. Правда, ее нельзя было назвать некрасивой, а в молодости, вероятно, очаровала не одного - лицо несколько удлиненное, глаза большие и широко поставленные, теперь усталые, с паутинкой морщин, разбегавшихся к скулам.

- После войны все время в Озерске, - ответила она. Олена Михайловна поняла подтекст вопроса Шугалия, потому что добавила после паузы: - Так уж случилось, что все с братом и с братом... - Она махнула рукой с деланным безразличием, и Шугалий догадался, что эта женщина пережила какую-то личную драму, которая и наложила отпечаток на всю ее жизнь, ибо что же еще может вынудить двадцатилетнюю девушку замкнуться в доме брата.

Но расспрашивать было неудобно, и капитан положился на случай, не столько, правда, на случай, как на длинные языки знакомых и соседок Завгородней, которые уже давно перемыли косточки по-девичьи стройной старой деве.