Старый диван, на котором спал Степан Агафонович, превращался днем в кресло. Старенький сервант украшали бронзовые бюстики Ленина и Дзержинского, оба не покупные, а подаренные Куманину-старшему по случаю каких-то юбилеев. Грамота ЦК ВЛКСМ, окантованная в строгую рамочку, напоминала еще о довоенных временах, когда двадцатилетний Степан Куманин был делегирован от пограничного отряда на съезд комсомола в Москву. Над диваном, тоже в строгой рамке, — фотография Степана Агафоновича с покойной Анной Сергеевной. Степан и Анна молодые, в гимнастерках с лейтенантскими кубиками на петлицах. На лицах — выражение неподдельного счастья — только что поженились.

Сергей понимал, что действительно надо съехаться, но времени заняться обменом не было.

Пошли на кухню, где Степан Агафонович угостил сына чаем с сушками.

— Хочешь сгущенки? — предложил отец, — В «ветеранском» выдавали по две банки на нос. В городе-то ее нет.

— Спасибо, — отказался Сергей. — У нас в буфете эту сгущенку хоть ящиками бери.

— Чем ты сейчас занимаешься? — поинтересовался Степан Агафонович. — Все евреев разоблачаешь?

— Отстранили меня от этого дела, — признался Сергей. — Теперь, папа, перешел на работу непосредственно с руководством. Видно, меня в ЦК приметили. Скоро, наверное, большим человеком стану.

— Что-то ты без особой радости об этом говоришь, — заметил отец.

— Честно тебе скажу, — признался Сергей, — куда-то исчезли все вехи и ориентиры, к которым я привык. Делаю много, а понимаю мало. Даже на своем участке. Скажи, на кой ляд кому-то наверху понадобилась вся эта муть с гласностью и перестройкой? Как говорили в ваши времена, в чем ныне генеральная линия партии? Ты мне можешь ответить?

— Не знаю, — вздохнул Степан Агафонович. — У нас в стане ветеранов тоже все растеряны. Ничего понять нельзя, что происходит. Все на ЦРУ и сионистов валят. Удалось им пробраться, говорят, в самое сердце нашей партии, и начали они ее развал изнутри. А сигналом была диверсия в Чернобыле.