- Вот теперь вижу, что и ты из смоленых, - говорит наконец он, широко улыбаясь. - И поэтому пожалуйте к нашему столу: вместе разделим трапезу...

Выпиваем по стакану водки.

Вижу, что ребята ко мне расположены. Недолго думая, начинаю расспрашивать их, можно ли им перевозить пассажиров.

Трофимов сразу догадался, к чему веду я этот разговор.

- Вот что, брат, как тебя звать-то? - спрашивает он, понижая голос и вглядываясь в меня.

- Когда-то величали Дмитричем.

- Ну, так слушай, Митрич: ты это верно сказал, что тебя ожидает крушение?

- Конечно.

Он осторожно озирается кругом и спрашивает меня уже шепотом:

- Скажи, слышь, откровенно: дело серьезное?

- Вздернут, - кратко отвечаю я.

Лицо Трофимова выдает волнение. Руки беспокойно ерзают по столу. Он смотрит уже сочувственно. Гришаток бледнеет.

- Хочешь поехать по-темному? - снова спрашивает меня Трофимов.

Я не понимаю его.

- То есть без билета. Куда-нибудь в темноту забиться и ехать. Вот что это значит. Понял?

- Понял.

- Ладно.

Я чувствую, как через черную тучу отчаяния врывается в душу мою светлый луч надежды, приводя меня в самое восторженное состояние. Я едва сдерживаюсь, чтобы не броситься им на шею.

- А сколько это стоит?

- Да что с тебя взять-то? Купи для ребят бутылку горлодерки, штук пять селедок на закуску да дай им еще трешницу, коли найдется, и дело в шляпе. Часам к восьми выгребай на корабль.

Я с радостью соглашаюсь.

- Только бы Ершов, часом, не узнал, - предупреждает Гришаток.

Что такое? Неужели хочет расстроить уже налаженное дело? Нет, слышу возражение другого:

- Брось, дружище, толковать-то. Такого осла да не надуть? Он сегодня гуляет, вернется на корабль к одиннадцати, не раньше.