«Вот придут… Вот покажут… Никого живыми не выпустят… Всех буржуев передушат».

Газет не было. Жили слухами. На «брехалке» еже-дневно появлялись «самозванцы», которые приходили из окрестных хуторов, и видели людей, бежавших из Ново-черкасска, появились и беженцы из Новочеркасска.

Оттуда шли вести одна ужаснее другой. Атаман Наза-ров, временно исправлявший должность атамана, вы-бранный в первые дни после революции, Войсковой стар-шина Волошников, Груднев, тот самый, который 10 февраля встречал меня в собрании и так заботливо снабжал офи-церов лошадьми, полковник Рот расстреляны большеви-ками. Старик генерал Исаев с библейской белой бородою, заведовавший госпиталями, убит на улице за то, что ус-траивал лазареты для «кадетов», и труп его оставлен ле-жать на улице города в назидание «буржуям», убит врач и сестры милосердия лазарета общества врачей г. Ново-черкасска. Раненых и больных вытаскивали с коек и рас-стреливали на улице. Избивали мальчиков, кадетов и гим-назистов; где-то нашли списки партизан и по ним ра-зыскивали сподвижников доблестного Чернецова. Выдавала домашняя прислуга и за три рубля указывала красной гвардии, где скрываются те, кто с нею боролся. Больше-вики принесли с собою страшное разложение, мораль-ный упадок нравов — честь стала предрассудком, чест-ность — анахронизмом.

Трупным запахом, кровью замученных невинных жертв несло оттуда, и казалось, что какая-то черная туча надви-галась на столицу Донского казачества и поглотила ее без остатка.

Станица притаилась, но жила своею жизнью. Моя хозяйка-старуха все возмущалась нараставшей дороговиз-ной. «Мука стала 15 рублей пуд, — слыханное ли дело, а, батюшка? А все Мореков. Ну, где ему править! Ему с аршином стоять, а не станицей править. И казаки недо-вольны!» — ворчала она за обедом.

Притихшая было «брехалка» снова ожила. По насто-янию казаков все офицеры, и в том числе Лукьянов, были выпущены, и станичные барышни делали им овации. Какой-то безусый хорунжий ходил в погонах и шпорах, и комиссар не смел его арестовать.