Каюсь — у меня этого преклонения перед самопро-явившейся властью не было, и быть арестованным в чет-вертый раз, когда я только что выскочил из своего плена в Великих Луках, что-то не хотелось, и я высказал все это Лукьянову. Но борьба была совершенно немыслима, ибо все пало ниц, все признало советскую власть и покори-лось ей.

Я решил скрываться. Кульгавов нашел удивительно добрых людей — одну старуху, вдову-казачку, женщину прямую и честную, которая, рискуя своею головой, при-ютила нас у себя с условием, что я никуда ходить не буду, прогуливаться буду по вечерам, когда стемнеет, по саду с высоким забором и спрячу у нее револьвер, погоны и Георгиевский крест. Есаул Кульгавов устроился побли-зости у знакомых.

Мы исчезли среди садов и хат тихой и сонной ста-ницы.

Ночью действительно в станице Константиновской стала советская власть. Во главе совета оказался приказ-чик местного Мюр и Мерелиза — Мореков, человек ту-пой, глупый и жадный, он наименовал себя «комиссаром Константиновской станицы», при нем возник военно-революционный комитет с военным комиссаром сотни-ком Тапилиным. Сотник Тапилин торжественно отрекся от своего казачьего звания, обезоружил казаков и раздал оружие местным босякам, рабочим, приказчикам и уче-никам реального училища, образовав из них станичную милицию.

Хмурились казаки, но надоевшие им за войну вин-товки отдали милиционерам, признали Морекова и ожи-дали каких-то великих милостей и откровений от новой власти.

Войскового старшину Лукьянова и человек тридцать офицеров посадили в тюрьму, часовыми стала милиция, и станичные дамы и барышни стали носить туда ужины и обиды. По отзывам, там, жилось недурно, и было вид-но, что часовые и сами комиссары побаивались своих узников. Ждали поддержки из Новочеркасска, ждали красной гвардии и матросов и все грозили ими.