- Ничего такого статься не может, Аксинья Захаровна,- успокаивал ее Пантелей.- Никакого вреда не будет. Сама посуди: кто накроет?.. Исправник аль становой?.. Свои люди. Невыгодно им, матушка, трогать Патапа Максимыча.

- Нет, Пантелеюшка, не говори этого, родимой,- возразила хозяйка и, понизив голос, за тайну стала передавать ему: - Свибловский поп, приходский-то здешний, Сушилу знаешь? - больно стал злобствовать на Патапа Максимыча. Беспременно, говорит, накрою Чапурина в моленной на службе, ноне-де староверам воля отошла: поеду, говорит, в город и докажу, что у Чапуриных в деревне Осиповке моленна, посторонни люди в нее на богомолье сходятся. Накроют-де, потачки не дадут. Пускай, дескать, Чапурин поминает шелковый сарафан да парчовый холодник!

- Какой сарафан, какой холодник? - спросил Пантелей.

- А видишь ли, Пантелеюшка,- отвечала хозяйка,- прошлым летом Патап Максимыч к Макарью на ярманку ехал, и попадись ему поп Сушила на дороге. Слово за слово, говорит поп Максимычу: "Едешь ты, говорит, к Макарью - привези моей попадье шелковый, гарнитуровый сарафан да хороший парчовый холодник". А хозяин и ответь ему: "Не жирно ли, батько, будет? Тебе и то с меня немало идет уговорного; со всего прихода столько тебе не набрать". Осерчал Сушила, пригрозил хозяину: "Помни, говорит, ты это слово, Патап Максимыч, а я его не забуду,- такое дело состряпаю, что бархатный салоп на собольем меху станешь дарить попадье, да уж поздно будет, не возьму". С той поры он и злобится. "Беспременно, говорит, накрою на моленье Чапуриных. В острог засажу", говорит.

- В острог-от не засадит,- с усмешкой молвил Пантелей,- а покрепче приглядывать не мешает. Поэтому - может напугать, помешать... Пойду-ка я двоих на задах-то поставлю.

- Ступай, Пантелеюшка, поставь двоих, а не то и троих, голубчик, вернее будет,- говорила Аксинья Захаровна.- А наш-то хозяин больно уж бесстрашен. Смеется над Сушилой да над сарафаном с холодником. А долго ль до греха? Сам посуди. Захочет Сушила, проймет не мытьем, так катаньем!