– Мне не нравится этот автомобиль.

– Так что, бросаем это дело?

– Прежде всего я хочу убраться с этого чертового холода в местечко потеплее.

– Тогда пошли. – Грабянский сделал несколько шагов по направлению к дому.

– Машина… – снова начал Грайс.

– Что ты имеешь в виду? Если мы решили, что это женская машина, значит, в доме женщина. Так, что ли?

– Ну да.

Грабянский покачал головой: вместо того чтобы сидеть у телевизора и глазеть на «мыльные оперы», Грайсу следовало бы получить хоть какое-нибудь образование. Вечерние курсы по философии, логике. Это пошло бы ему на пользу.

– Что она там делает, в темноте? – спросил Грабянский.

– Не знаю. Может, спит.

– Слишком рано.

– А вдруг у нее болит голова?

– Ты, случайно, не ее врач?

Они не могли оставаться здесь вечно: по другую сторону высоких подстриженных кустов вдоль всей широкой улицы ярко горели фонари.

– Ты думаешь, стоит все же попробовать? – Грайс снова переступил с ноги на ногу.

– Да, – уверенно ответил Грабянский. – Мы сделаем это.

Они осторожно двинулись по траве вдоль посыпанной гравием дорожки и, когда подошли к задней части здания, то оба сразу же обратили внимание на красный ящик сигнальной системы, висевший высоко на стене.

Мария Рой лежала в ванной, погрузившись в воду так, что ее груди плавали в ароматизированной пене. В бледном свете ночника они мягко блестели, словно атласные. Темные соски отвердели. Она стала думать о Гарольде. Это не помогло. Легким движением кончика пальца она потерла сосок и улыбнулась, почувствовав, как он снова начинает твердеть. Что это за супружеская жизнь, когда все одиннадцать лет брака постель – единственное место, где занимаешься любовью? И то не часто!

– Ничего, мои маленькие грустные мешочки печали, – обратилась она нежно к своим грудям, – кто-то любит и вас. Где-нибудь.