Поэтому необходимо снова подчеркнуть это отличие: к тому моменту, когда в 406 г. был прорван лимес7 на Рейне, проблема варваров уже более четырех веков на давала покоя чиновникам и императорам Рима, в то время как при Людовике Благочестивом8 франкская аристократия, в своих неосуществимых мечтах о братском согласии, христианской солидарности и чуть ли не разоружении, дала застигнуть себя врасплох. Никакой науки о враге, выработанной в Риме поколениями ветеранов, у них не было. Отсюда размах катастрофы, которая была в равной мере интеллектуальной и политической.

Несмотря на все отличия, которые мы только что подчеркнули, второй подъем завоеваний не столь радикально отличается от первого, как можно было бы предположить. Разумеется, у исламского и славянского феноменов практически не было прецедентов. Однако процесс, который вывел на арену мадьяр, а затем вслед за ними хазар, печенегов и куманов (половцев), идентичен тому, который пятью веками раньше воодушевлял гуннов, так же, как и другие степные народы; все — социологическая мотивация, военная тактика, экономические характеристики, вплоть до пункта назначения — паннонского бассейна, — демонстрирует поразительное сходство. Притязания средневековой венгерской историографии на наследие Аттилы не случайны. Сами масштабы исторического феномена могли бы быть сопоставимы, если бы в конце концов мадьярам не удалась та трансформация, которой пренебрегали все их предшественники, и которая превратила лихих кочевников в прочно осевших на земле крестьян.

У викингов также были свои предтечи, однако они кроются в закоулках истории великих германских завоеваний. Речь идет прежде всего о герулах, датском народе, ветвь которого попробовала свои силы в крупномасштабных путешествиях по рекам и морю: в III в. — по будущему маршруту варягов через Россию, Понт Евксинский и Эгейское море, а затем, в V в., — по пути викингов, который привел их к западным берегам Галлии и Испании.