– Успокойся, моя крошка, успокойся, – сказал Мейер.

Анни продолжала вопить, и он заткнул уши.

– Дрянь! – крикнул Мейер.

Он вбежал в ванную комнату и протер лицо лосьоном. Посмотрев в зеркало, увидел, что Анни оставила глубокие борозды по обе стороны его шеи. Чтобы остановить кровь, он приложил спирт к ранам, и его глаза от резкой боли наполнились слезами. Однако кровь на коже продолжала выступать. Мейер побыстрее снял белую сорочку, но воротник все-таки успел испачкаться. Он снова посмотрел на себя в зеркало. Он увидел белокурого двадцатитрехлетнего человека с безвольным лицом, маленькими глазками цвета мертвой устрицы, с гусиной кожей. В соседней комнате Анни билась головой о стену. Он вернулся к ней.

– Успокойся, малышка, перестань. Я люблю тебя.

– Чтоб ты сдох, мразь, – ответила ему Анни. – Грязный еврей, – добавила она. – Я ненавижу тебя. Я поеду в Бельвилл и буду трахаться с американцами. Пусть меня трахают, – громко настаивала она.

Она стала массировать голову и заплакала от боли. У нее были тонкие и красивые волосы. Мейеру хотелось или застрелиться, или пойти на работу – одно из двух. Он посмотрел на часы. Четырнадцать пятнадцать. Если он хочет прийти вовремя, то надо немедленно выходить.

Анни внезапно перестала плакать и поднялась с пола.

– Сегодня ночью я нарисую красивую картину, – сообщила она.

– Ты покажешь ее мне?

– Нет. Я тебя ненавижу. Гниль.

– Пожалуйста, малыш, – сказал Мейер.

– Ладно, – ответила Анни тоном торговки рыбой. – Я покажу ее тебе.

Мейер еще раз протер свою шею, надел чистую сорочку и нацепил бабочку. Затем натянул вельветовый пиджак. В пивном баре он сменит его на белый, рабочий.