— Чего тянете! Где речь? — поглядев на меня, как на пустое место, выговаривает Герасимову.

Но крик не злобный, строгость начальственная, "для порядка". Миша, худой, высокий, почти на голову выше здоровяка Аджубея, изображает покорность и понимание.

— Алексей Иванович, всё готово, только подписать. Познакомьтесь, наш собкор по Сталинграду. Сам сталинградец...

Аджубей кивает. На лице полуулыбка спешащего человека. Перебирая листы машинописного текста, какие вручил ему Миша, тоскливо тянет:

— Да тут... Нет, это надо смотреть... Вот что, мужики, — улыбнувшись, переводит взгляд с Миши на меня, — сообщайте в свою контору, что в "Речи" будет ещё четыре-пять восковок. Пусть газеты планируют место. Мы это с парохода дошлём.

И, щёлкнув застёжкой элегантной заморской папки, где исчезла "Речь", идёт в глубь вагона, к столику связи. Миша хитро подмигивает мне, и мы идём за Аджубеем.

Продолжаю рассматривать этого всесильного журналиста, перед которым заискивает даже редактор "Правды".

Года три назад я видел его мельком в редакции "Комсомолки". Кажется, он был уже замом главного.

Все шептались: "Зять Никиты Сергеевича... Далеко пойдёт..."

И Алексей Иванович с тех пор шагнул действительно далеко. У него лучшая в стране газета. Он — член ЦК, ему прочат пост министра. Но надо отдать должное, он и сам человек незаурядный. И журналист не последний, и энергия бьёт ключом. В этом убеждается каждый, кто общается с ним. А те, кто работает рядом, известинцы, души в нём не чают.

Просим Аджубея воспользоваться его связью с Москвой. Он согласно кивает, и тогда Миша: